Жизнь гринёва до знакомства с пугачёвым

"Капитанская дочка". Гринев в Белогорской крепости

RU::Белогорская крепость в жизни Гринева Капитанская дочка Пушкин А.С. не испытал бы испытаний жизни, не разобрался бы до конца, кто такой Пугачев на Знакомство с Пугачевым неожиданно сыграло большую роль в . Самостоятельная жизнь Гринёва – это путь утраты многих иллюзий, Но всё же до своего приезда в Белогородскую крепость главного героя встреча нашего героя с главой восставшего народа Пугачёвым является знаковой. Через некоторое время после знакомства Петра Гринева и Емельяна Гринев и Пугачев скорее дружили для совместной выгоды, так как Петр.

И именно последнее тут же подхватывает Гринев: Спор Белобородова и Хлопуши еще сильнее заостряет ситуацию [19]. И Пугачев, и Гринев чувствуют опасность. Нужно как-то вернуться на тот особый уровень общения, который дорог - и жизненно необходим - обоим.

Хотя бы напоминанием о. Без тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге". Это не только благодарность - и как бы лесть - за доброту Пугачева.

Это напоминание о другой возможной жизни. Это как бы воспоминание в хмурый и холодный день о весеннем солнышке у ручьях И лед подозрительности со стороны Пугачева растоплен. Разговор опять принимает частный характер, поверх всех разделяющих барьеров. Пугачев узнает, что речь идет о невесте Гринева, и склоняется к тому, чтобы помочь жениху. На другое утро Пугачев с Гриневым отправляются в Белогорскую крепость.

Доброе дело едет делать Пугачев, изо дня в день творящий так много злых! И настроение у него соответствующее: По дороге между нашими героями происходит замечательнейший разговор, можно сказать, кульминационный в сфере выразимого словом. То, что остается за его границами, уже трудно объяснить, "Дальнейшее - молчанье Я отвечал, что, быв однажды уже им помилован, я надеялся не только на его пощаду, но даже и на помощь, И ты прав, ей-Богу, прав!

Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья" [22]. Мы видим вдруг, что в отношениях Пугачева и Гринева смешиваются все устоявшиеся понятия. Офицер и дворянин сотрудничает с бунтовщиком и самозванцем. Враги, воюющие отнюдь не в шутку, а на уничтожение, вдруг становятся друзьями, и один надеется не просто "на пощаду, но даже и на помощь" другого.

Все социальные институты, все непримиримые социальные противоречия, сама история вдруг как бы отменяются! Пожарище крестьянской войны, беспощадно заглатывающее каждый день сотни и сотни жизней, "русский бунт, бессмысленный и беспощадный",— по слову самого Пушкина [23], - как будто и не касается совсем наших героев, которые, на самом деле, суть явные и сознательные участники этой национальной распри.

Может быть, наиболее адекватное имя этому - имя, апеллирующее к евангельскому образу, — хождение по водам. И герои то несмело, то с ликующей детской радостью, как апостол Петр в Евангелии, учатся ходить по бурному морю истории И действительно радостно переживание этой свободы от - нередко роковой - тяжести социальных детерминаций.

Радостно Пугачеву помогать Гриневу. Как важно человеку - в особенности преступившему моральные нормы, "сжегшему за собой мосты", - хотя бы в глазах кого-то не быть кровопийцей, ибо сплошь и рядом это значит - обрести себя вновь и в своих глазах, прийти в себя В особенности важно это сочувствие, эта возможность диалога с "порядочным человеком" для Пугачева как его рисует Пушкин.

Он довольно трезво оценивает свою ситуацию, несмотря на весь кураж своего самозванства, на всю серьезность той драмы, которую он разыгрывает на сцене российской истории.

Они воры, - говорит Пугачев. Мне должно держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят моею головою" [25]. Не верит он и в возможность помилования - слишком далеко зашел. Ему остается только идти вперед и вперед - по трупам, через новые преступления к реализации титанического плана ниспровержения существующей государственной власти.

Этапы духовного созревания Петра Гринева в повести А.С.Пушкина «Капитанская дочка»

В роковой необходимости этого движения, в его принудительности, в почти неизбежном провале всей авантюры есть что-то глубоко унижающее и уже никак не совместимое со всеми теми благородными "позами", которые принимал Пугачев перед Гриневым.

Чувствуя это, мучаясь и желая как бы оправдаться - перед Гриневым, перед самим собой и, может быть, еще перед чем-то, более высоким, - Пугачев пускает в ход свой "козырь", калмыцкую притчу. Эта притча есть как бы символ веры Пугачева, тот образ, та интуиция, которая не только выражает его позицию, но и сама служит источником, питающим и направляющим всю динамику "самовыражения" пугачевской авантюры.

Эта притча у Пушкина явно подается как некий религиозный символ, и согласно диалектике последнего можно сказать, что сам Пугачев - в измерении своего самозванства - оказывается как бы лишь образом этой притчи.

Однажды орел спрашивал у ворона: Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: Здесь у Пушкина в этой жуткой притче, написанной в х годах прошлого века, уже все готово. Еще до всяких "белокурых бестий", теоретически воспеваемых или практически культивируемых, до Нечаева, до "Народной воли", до "экспроприации экспроприаторов", до всяких "красных бригад"все уже готово - вся философия "героического" Произвола, вся романтика одичалого своеволия, вся эстетика "героического пессимизма" сверхчеловека Готова и оценка, выношенная, выстраданная пушкинским сердцем к му году его жизни Гринев видит, что Пугачеву очень важно не быть в его глазах просто лишь "кровопийцей".

Пугачеву жизненно необходима эта "метафизическая роскошь" - общение с человеком перед лицом Истины, а не только лишь в тисках исторической необходимости.

Поэтому Гринев и может ответить Пугачеву искренне. Пугачев, рассказав калмыцкую сказку, как бы формулирует свой жизненный идеал. И короткой фразой Гринев отвечает от имени своего мировоззренческого идеала: Гринев как бы говорит: Потому так и ценишь ты их Но именно в том смысле, в каком мы общаемся с тобой, ты и неправ Это сильный удар по Пугачеву.

И как нередко бывает, особенно сильный, может быть, потому, что высказано было нечто, в чем боялся признаться себе сам Точнее, диалог продолжается, но через молчание.

Характеристика Гринева в «Капитанской дочке» Пушкина - Русская историческая библиотека

Самый глубокий возможный диалог на третьем уровне - диалог-молчание Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему пути С гениальным тактом и лаконичностью мастера показывает Пушкин, что на глубинных уровнях диалога и сама природа вовлекается в.

Как в средневековом мышлении природа никогда не остается безразличной к человеческим проблемам, а служит особым символическим текстом, посланием Бога к человеку, которое лишь надо уметь прочесть, так и здесь - ничто не безразлично в природе, во внешней действительности этому глубинному касанию одной души другой, этому предстоянию лица лицу перед Лицом Все внешнее выражает внутреннее, все продолжает молчаливый диалог и ненавязчиво, целомудренно исполняет его Почему же так уныла татарская песня?

Да потому, наверное, что если и есть только в жизни лишь "героические" виражи своеволия, возносящие прах до небес и обращающие горы в пустыни, то как бы и нет тогда ничего и очень тогда грустно жить на свете, господа, а может быть, и совсем не стоит Выведенный из себя Швабрин совершает очередное злодейство: Пугачев недоволен, что Гринев не рассказал об этом заранее.

Но Гриневу удается все-таки уговорить Пугачева. Но Бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем Бога молить о спасении грешной твоей души Пугачев, будь человеком, доведи до конца доброе дело, которое ты начал.

Уже и не важно то, кто ты есть на самом деле и какие опасные игры играешь ты с людьми и с историей Радостно и сладко Пугачеву отзываться на этот призыв друга-врага Гринева: Значит, уже не "кровопийца" только!.

Возьми себе свою красавицу; вези ее куда хочешь, и дай вам Бог любовь да совет! За молитву чем платить; только молитвой. И вот, наконец, отъезд из Белогорской крепости. Некоторое ощущение нереальности, - точнее, неотмирности происходящего, - не оставляет нашего героя. Я нашел его готового пуститься в дорогу. Не могу изъяснить то, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем для всех, кроме одного. Зачем не сказать истины?

В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к. Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока еще было время. Швабрин и народ толпящийся около нас, помешали мне высказать все, чем исполнено было мое сердце" [30]. И если есть чудо, то все возможно и ничего не нужно бояться. И если гордыня, всегда смотрящая сверху вниз, высокомерно и надмеваясь - даже и в хорошем будет отыскивать плохое - чтобы, так сказать, a posteriori подтвердить свое превосходство!

И ты сам знаешь это хорошее в себе и очень дорожишь. О, если бы нам объединить наши усилия, ведь на самом деле мы - заодно Однако мир, суетливый, грохочущий и смущающий, как обычно, помешал сказать и сделать то, чем полно было сердце.

Я долго смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка". Пугачев уехал из этой жизни, из этого оазиса, где люди глубоко сочувствуют и - с риском для себя - помогают друг другу, в ту жизнь, действительную, где в пожарище страстей и борьбе своеволий сгорает и погибает все, оставляя после себя только ровную, покрытую снегом бескрайнюю степь да стонущую, унылую песню Там действительность, а что же здесь? Там, "для всех" - изверг и злодей, здесь - для одного- спаситель и помощник.

Она - глубже, неожиданнее, чудеснее. Там - лишь действительность, а здесь - сама реальность. Далее в повести следуют драматические события окончания войны, ареста Гринева и его чудесного помилования. Но для нас сейчас самое важное - это краткое упоминание о последней встрече Гринева и Пугачева четвертой по счету от встречи в степи, в бурано последнем появлении той своеобразной "музыкальной темы", которая служит как бы лейтмотивом всей повести и вокруг которой организуется ее целое.

Читаешь и спрашиваешь себя - зачем нужно было Пушкину это упоминание, эта еще одна встреча? Разве недостаточно было Гриневу просто услышать о смерти Пугачева? Или, наоборот, мог же ведь Пушкин подробно и драматично рассказать о казни Пугачева? Функция этой встречи никак не оправдывается сюжетом повести, она может быть необходима только с точки зрения идеологии повести.

Дело в том, что эта встреча глазами - и кивок Пугачева, как бы подтверждающий - "Я тебя узнал, ваше благородие, вижу, что и ты меня узнаешь", - есть в чистом виде встреча на том третьем уровне, который служил "пространством" самых глубоких диалогов наших героев. Конечно же, эта встреча есть диалог-молчание за исключением кивка Пугачева. Это обмен взглядами, в которые вмещается вся жизнь Это чистое предстояние лицом к лицу.

Причем под лицом мы понимаем здесь не часть головы, не материальный психофизиологический факт, а лицо как лик, как духовно-целостный образ человека, выражающий собою всю полноту его жизненного исполнения - данный человек, данная жизнь с точки зрения вечности. Уже и в этой жизни, в пространстве и времени, хотя и замутненный психологизмами, этот лик человека начинает проступать сквозь "муть и рябь" эмпирической действительности [32]. Особенно в критической ситуации, в которой и находятся наши герои во время последней встречи: Гениальное художественное чутье Пушкина подсказывает ему и эту специальную форму: Та голова, которая "узнала и кивнула", никак не равна другой, "мертвой и окровавленной", не просто потому, что первая - живая, а вторая - нет, а прежде всего потому, что лицо не равно голове; голову можно отрубить, лицо же бессмертно и пребывает в вечности [33].

Последняя встреча Пугачева и Гринева представляет собой в очищенном от всего случайного и эмпирического виде как бы парадигму их диалогов, чистую онтологию их общения, и служит своеобразным символом всей повести. Оно это пространство странным образом отделено от обыденной жизни, от той сцены, на которой разыгрываются исторические события повести.

Эта "возгонка" эмпирического героя до уровня субъекта, имеющего возможность взглянуть на свою собственную жизнь и на жизнь вообще с точки зрения вечности, существенно обусловлена христианской идеологией и антропологией: Начинается то, что мы назвали выше "хождением по водам" исторической действительности. Этот особый характер существования в сфере свободы перед лицом Бога - в сфере благодатной свободы, скажем точнее, - прекрасно чувствовал и изображал в своих произведениях Ф.

Достоевский, воспринявший и развивший многие основные темы пушкинского наследия. Горизонтом, в котором должен развиваться этот диалог, должна быть "беспредельность", то есть вечность, в которой все начала и концы, которая испытывает и выносит приговор всем жизненным установкам и личностным позициям.

Другими словами, диалог должен происходить перед лицом самой Истины. И человек, ведущий этот диалог, есть уже не обычный, "эмпирический субъект" со всеми случайными чертами его индивидуальной психологической и социальной "физиономии", а человек в особом измерении своего существования. Человек здесь как бы поднимается над самим собой, преодолевает все случайное и поверхностное своей жизни и предстает перед нами своим онтологическим лицом ликомотражающим, согласно христианским представлениям, образ Божий.

И именно в качестве последнего он a priori достоин уважения. Важно подчеркнуть парадоксальный характер того мировоззренческого горизонта, той духовной атмосферы, в которой происходят эти диалоги. Правда этого особого мира оказывается непонятной миру обыденному, более того - оказывается сплошь и рядом неправдой и преступлением в полном соответствии с евангельским "Царство Мое не от мира сего".

Мир не признает и активно борется с той божественной правдой, которую обретают наши герои в глубинах собственного самосознания, в глубине собственной свободы. В не включенной Пушкиным в окончательную редакцию повести "Пропущенной главе" Гринев именуемый Буланинымвоюющий под началом Зурина носящего здесь имя Гриневаспешит освободить своих родителей и невесту от притеснений со стороны бунтовщиков и ночью переходит на территорию, контролируемую Пугачевым, Интересна одна деталь из этой главы.

Конечно, если бы Гринев был действительно шпионом, разведчиком, тогда, понятно, иметь два удостоверяющих документа от двух противоположных воюющих сторон было бы законно. Мир оправдывает любую ложь и коварство во имя преследуемой цели. Однако как объяснить это в случае Гринева, не являющегося государственным шпионом или, если угодно, являющегося по своей инициативе и шпионом, и разведчиком, но иного, странного "царства", где господствует истина, сочувствие, любовь?.

Реакция и приговор почти неизбежны, как неизбежно и смущение душ человеческих, рано или поздно узнающих всю полноту истины, еще и еще раз напоминающую, что суд людской еще не есть окончательная правда.

Эта последняя правда, живущая в глубине сердец человеческих, странным образом присутствует уже и в обыденной действительности, направляет, утешает, поддерживает и в конце концов берет верх над любой ограниченной и самоуверенной человеческой правдой Итак, еще и еще раз, о чем же повесть?

Как выразить главное содержание "Капитанской дочки"? Нельзя, конечно, сказать, что жанр повести - семейственные записки, но намерение автора понятно. Это особое подчеркивание частного характера записок главного героя необходимо Пушкину, чтобы отметить тот ракурс видения, то духовное пространство, в котором происходят все центральные события повести. Повесть не есть исторический роман.

Истории пугачевского бунта Пушкин посвятил свою "Историю Пугачева". Однако есть у каждого человека и другая история: Уже само название повести настраивает нас в лирическом ключе: Но Пушкин решает более сложную задачу: Повесть как бы показывает, откуда и как течет время, движется история С этой точки зрения, собственно, и не очень важно, войну или мир описывает автор - фундаментальные личностные проблемы остаются инвариантными: Особое впечатление создает в повести этот контраст между грохочущим, безжалостным миром гражданской войны и сосредоточенной и сочувственной тишиной диалогов главных героев, в которых, кажется, одна душа полностью проникает в другую и солгать другому становится так же трудно, как солгать самому себе [37].

Одной из основных тем повести является тема чести. Повести предшествует эпиграф - "Береги честь смолоду". Я решился сделать из нее змей Тем и кончилось мое воспитание.

Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя Б.

Он отправляет летнего Петра служить не в Петербург, а в Оренбург: Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала Я слишком был счастлив, чтоб хранить в сердце чувство неприязненное.

Я стал просить за Швабрина Будучи от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору, и рану, мною от него полученную Начальники довольны его службой: Командиры, слышно, им довольны С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска Я отвернулся и сказал ему: Наконец я сказал ему: Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести Он старается благодарить людей за то добро, которое они делают: Мне было досадно, однако ж, что не мог отблагодарить человека, выручившего меня если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного положения Самолюбивый стихотворец и скромный любовник!

Тут он остановился и стал набивать свою трубку.

  • Отношения Гринева и Пугачева
  • “Мир стоит на добре”. А.С. Пушкин. “Капитанская дочка”
  • Капитанская дочка

Он остается при своих намерениях несмотря ни на что: Рассуждения благоразумного поручика не поколебали. Я остался при своем намерении Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее Он не позволяет унижать себя, даже когда на кону стоит его жизнь: Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению